Фанфик «Когда всё идёт превратно АУ. Глава 1.1»
Мысли
Пролог 1
Когда всё идёт превратно
Глава 1. Часть 1.
Настоящее.
Шумные улицы Нью-Йорка никогда не сбавляли своего темпа. Что бы ни происходило в мире, они продолжали жить своей жизнью — многолюдные, местами грязные, с вечно спешащими куда-то людьми. Потоки машин, обрывки разговоров, сигналы, шаги сливались в единый, непрекращающийся гул. Где-то поднимались новые небоскрёбы, устремляясь в небо, словно город пытался перерасти самого себя. А всего в паре кварталов, в дряхлых, потемневших от времени зданиях, которые, казалось, скрипели от каждого движения, по-прежнему продавали дешёвое, ненужное барахло.
Город не менялся. Или делал вид, что не меняется.
Прошло три месяца с событий, которые газеты окрестили «Чёрными днями Нью-Йорка». Тогда весь мир на мгновение замер — или, по крайней мере, так казалось. Кто-то называл произошедшее победой, кто-то — безумием. Но, как и любое громкое событие, это постепенно исчезало: сначала с первых полос, потом из разговоров, а затем и из памяти — слишком быстро. Будто жители города однажды проснулись, махнули рукой на страх, разрушения и всё пережитое — и просто вернулись к своей жизни: к работе, делам, суете, будто ничего и не было.
И всё же что-то осталось. Не в газетах, не в разговорах — в людях.
Минхо быстрым шагом пересекал дорогу, время от времени из-за хромоты почти волоча за собой правую ногу. Прохожие не обращали на него внимания — да и зачем тратить время на кого-то, кого они больше никогда не увидят. Но если бы чей-нибудь взгляд задержался на нём чуть дольше, он бы заметил: движения слишком резкие, дыхание сбито, а руки… обе руки дрожат — от самых плеч.
Для Ченга это уже стало обыденностью, привычкой, которую он упорно игнорировал. В местах вроде улиц и общественного транспорта, где вокруг было слишком много людей, его накрывали приступы.
Страха?
Злости?
Он не знал. Точнее, знал — но не хотел об этом думать. Да и думать в такие моменты было трудно. Если не сдавливало виски до искр в глазах, начинала кружиться голова; если не бил озноб — ноги становились ватными. Иногда всё сходилось в один набор: к этому добавлялось бешено колотящееся сердце, пересыхало во рту, сжимало горло так, что невозможно было ни сглотнуть, ни нормально вдохнуть. К счастью, всё обычно ограничивалось двумя-тремя симптомами.
Вот и сейчас он засунул трясущиеся руки в карманы кофты, сжимая их в кулаки так, что костяшки побелели, а ногти до боли впились в ладони — угрожая прорезать кожу. Тряску это не остановило, но боль перебивала холодное, цепляющееся за нервы ощущение, которое она приносила.
Шум вокруг будто стал громче — резче. Сигналы, голоса, шаги — всё смешалось, давило, не давая сосредоточиться. Дышать становилось труднее: слишком быстро, слишком поверхностно, будто воздуха всё равно не хватало.
Ченг сжал челюсть, пытаясь удержаться, зацепиться хоть за что-то, не дать этому состоянию разрастись сильнее.
Он прошёл мимо пекарни. Запах свежей выпечки ударил резко — живот свело. Минхо невольно остановился.
Голод накрыл так же внезапно, как и приступ: тяжёлый, тянущий, почти болезненный. Казалось, ещё немного — и живот прилипнет к рёбрам. Подступила тошнота. Он замер, посмотрел на прилавок и тяжело вздохнул.
Уходящее солнце окрашивало город в тёплые, мягкие оттенки. Лучи скользили по крышам домов и небоскрёбов, ложились на лица людей. Минхо невольно поднял взгляд. Странно… солнце умеет уходить так спокойно, будто в этом есть какой-то смысл, будто каждый раз оно завершает день правильно, и почему-то это цепляет — заставляет на секунду остановиться. Каждый видит в этом что-то своё: для кого-то это романтика, для других — просто отдых для глаз, а кто-то находит в этом вдохновение.
Лучи медленно добрались и до китайского района, включая его бедную часть, словно напоминая: «Каждое живое существо достойно моего света». В переулках было шумно — смех, разговоры на разных языках, где английский смешивался с китайским. Мужчины в майках сидели на старых деревянных стульях, которые, казалось, давно должны были развалиться, но раз за разом чинились и снова сколачивались, и играли в маджонг. Бабушки занимались вечерней гимнастикой, тихо напевая только им знакомую мелодию, а где-то на балконе женщина, размахивая полотенцем, выбегала за нашалившим мальчишкой, крича ему вслед.
Жизнь шла, будто ничего и не произошло.
На последнем этаже четырёхэтажного здания, на длинном балконе, служившем общей прихожей для десятков квартир, Минхо остановился перед старой изношенной дверью. Лучи уходящего солнца легли на его руку, сжимающую дверную ручку, и мысль оборвалась — резко, будто её выдернули. В груди неприятно сжалось.
Закаты… для него они давно перестали быть чем-то тёплым; теперь они тянули за собой воспоминания, тяжёлые, липкие, от которых не отмахнёшься.
В горле встал ком, мысли начали подниматься одна за другой, цепляясь и затягивая глубже. Минхо резко встряхнул головой, сделал вдох глубже, сжал ручку и открыл дверь.
Перед его глазами в очередной раз предстала та самая комната — тесная, перегруженная, объединившая в себе сразу всё: кухню, спальни, рабочие зоны и детскую, настоящая жизнь в одном пространстве. За круглым столом сидела девочка лет трёх с короткими коричневыми кудрявыми волосами; она напоминала одуванчик — мягкий, растрёпанный, светлый, и это невольно заставляло улыбнуться.
Одуванчик склонился над чем-то своим, полностью погружённый в процесс.
На звук открывающейся двери обернулась другая девочка — лет десяти; она стояла у газовой плиты, что-то готовя, и, увидев брата, улыбнулась. Минхо ответил тем же — спокойно, почти успокаивающе.
Он снял рюкзак с плеча, аккуратно опустил его на пол и тихо подошёл к сёстрам, на мгновение задержав взгляд на Мине, которая уже снова повернулась к плите. Мысль пришла сама собой: что жизнь делает с детьми…
Девочка, которая должна гулять с подругами, устраивать пижамные вечеринки и думать о школе, брала на себя слишком много — заботу о младшей сестре, дом, ответственность, словно взрослея на годы вперёд не по своей воле.
В груди неприятно кольнуло, и Минхо отвёл взгляд.
Он наклонился и мягко поцеловал одуванчик в макушку.
— Что делаешь, Ю? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал легко, с той самой улыбкой, которая прятала усталость.
— Рисую, — ответила малышка, не поднимая головы.
Минхо наклонился к её плечу, чтобы заглянуть в лист: разноцветные каракули хаотично заполняли белую поверхность.
— Что рисуешь? — тихо спросил он, невесомо опуская подбородок на её маленькое плечо.
Девочка захихикала, прижимая плечи к ушам.
— СИмю, — сказала она.
Парень на мгновение замер.
— Это я. Это Мина. Это мама. Это ты… — продолжала Ю, указывая пухлыми пальчиками на свои «картинки». — Это Лин… а это папа.
Слова ударили резко, выбивая воздух из груди; дыхание сбилось, в голове на мгновение стало пусто. Минхо выпрямился, закрыл глаза.
Вдох — резкий выдох.
Приди в себя, идиот.
Ещё один вдох — глубже, медленнее.
Долгий выдох.
Вот так… ещё.
Лучше.
Он открыл глаза, улыбнулся и мягко взъерошил кудри сестрёнки.
— Круто… Может, ещё и дом нам нарисуешь? — подмигнул он.
Голос звучал легко, почти как всегда, только взгляд был уже не здесь. Ю кивнула и тут же принялась выводить новые линии, сильнее нажимая на карандаш.
Минхо окинул комнату быстрым взглядом, подошёл к сестре, мягко погладил её по голове и взял кружку.
— Давай я доделаю, — после глотка воды произнёс Ченг. Это было не предложение.
Мина на секунду задержала на нём взгляд, затем спокойно отступила от плиты, выключая её и снимая фартук.
— Спасибо, но я уже закончила, — улыбнулась она.
Минхо слабо кивнул, посмотрел на Мину, потом — на Ю и мысленно несколько раз ударил себя по лицу, пытаясь встряхнуться.
Соберись.
В два шага преодолев расстояние, он наклонился, поднял кудряшку на руки — легко, почти привычно — и подкинул её в воздух. Девочка завизжала, и смех — звонкий, чистый — на мгновение заполнил комнату.
— Пойдём погуляем? — спросил он, опуская её обратно на пол.
Ю энергично закивала и тут же побежала к обуви, чуть спотыкаясь на ходу. Теперь была его очередь — быть рядом, дать Мине немного тишины, дать возможность учиться.
Минхо быстро накинул куртку, помог сестрёнке обуться и открыл дверь. Дверь закрылась за ними — за неумолкающей кудрявой головой и старшим братом; шаги в коридоре быстро стихли, растворяясь в общем шуме дома.
В комнате стало тихо. Не пусто — именно тихо.
Мина на мгновение замерла у плиты, всё ещё держа в руках фартук, словно не сразу поняла, что осталась одна. Она медленно выдохнула, положила фартук на край стола.
Тишина, как и каждый вечер, снова легла на плечи — мягко, почти осторожно, но с каких-то пор этот контраст начал давить: ещё секунду назад — голоса, смех, движение, и вдруг — ничего.
Мина провела рукой по волосам, затем опёрлась ладонями о стол и на секунду закрыла глаза.
Просто постоять.
Просто не думать.
Не следить.
Не спешить.
Не сорваться.
Оставаться спокойной.
Секунда.
Другая.
Она открыла глаза, посмотрела на стол, на разбросанные карандаши Ю, на изрисованную бумагу и, почти незаметно улыбнувшись, тихо принялась убирать.
Всё идёт дальше… даже так.
За дверью ещё какое-то время слышались шаги, приглушённые голоса, потом — всё тише, пока звуки окончательно не растворились в общем шуме дома.
На улице их встретила прохлада — не холодная, живая. Ю сразу вырвалась вперёд, будто её только что отпустили из невидимых рамок, побежала через двор дальше.
— Подожди! — окликнул Минхо без строгости, скорее по привычке, и пошёл следом, стараясь не терять кудряшку из виду.
Дыхание постепенно выравнивалось, сердце тоже; после душной комнаты улица казалась просторной, почти свободной. Не останавливаясь, они покинули двор.
Ю остановилась у бордюра, обернулась к нему и заулыбалась — широко, искренне.
— Смотри! — крикнула она, указывая куда-то вперёд.
Минхо поднял взгляд: обычная улица — машины, люди, свет фонарей, постепенно вытесняющий закат. Но для неё это было чем-то важным. Он кивнул.
— Вижу.
Ю снова засмеялась и побежала дальше, а Минхо чуть ускорил шаг. Он попытался отодвинуть мысли, зацепиться за что-то простое — шаги, дыхание, детский смех впереди.
Просто идти.
Слушать.
И не думать.
